ЖЕСТОКОСТИ - НЕТ!

Защита животных

Новости

 

МЯСОМОЛОЧНАЯ ИНДУСТРИЯ
Производство мяса и молока скрыто от глаз людей, поэтому многие считают, что перед смертью животные живут счастливо, но это представление не соответствует действительности. Они умирают медленно и мучительно, плачут и старадают, после нанесения смертельного разреза на артериях они бьются в судорогах и умирают. Также мясная индустрия разрушает места обитания многих биологических сообществ.


ЭКСПЕРИМЕНТЫ НА ЖИВОТНЫХ (ВИВИСЕКЦИЯ)
В исследовательских лабораториях мира ежегодно погибает несколько миллиардов животных. Они становятся объектом пыток в жестоких опытах. Делается это для медицинских и образовательных целей, а также для тестирования косметики. Но все эти, якобы благие цели, являются не более чем попыткой оправдать насилие. 
Посетите раздел кампании "За отмену вивисекции!" и "Остановите жестокость к животным в Хантингдоне" (SHAC)


КРОВАВАЯ ОДЕЖДА
Здравомыслящие люди предпочитают носить одежду из тех материалов, для которых не было убито ни одно живое существо. Тем не менее, иногда встречаются надевшие на себя шкуры, содранные с животных. До того, как стать шубой, норки, лисицы и хорьки просидели в тесных клетках с решетчатым полом и были убиты газом, ядом или высоким напряжением тока. Меховая индустрия причиняет серьезный ущерб природе. 
Посетите раздел "Кровавый бизнес Банка "Зенит"


ЖЕСТОКИЕ РАЗВЛЕЧЕНИЯ
То, что люди привыкли видеть на сцене цирка или дельфинария - это результат насилия и подавления воли свободолюбивых созданий. Варварское отношение к жизни также распространенно среди охотников. Некоторые жестокие люди наслаждаются пролитием крови животных во время корриды, собачьих и петушиных боев. Другие называют спортом насилие, совершаемое для проведения бегов с участием лошадей, собак и др. животных.

 

Поиск на сайте

Вегетарианское обозрение, Киев, 1910

разграничивать времена и лица. Но он сдается не без боя и мы противоречим осторожно умиленно.

А потом он предлагает втроем разобраться в залежавшейся корреспонденции и Гусев приносит груду писем. Тут письма и бедных русских евреев и немецких баронов, австралийских овцеводов и американских парламентариев, английских клерков и австрийских биржевиков, французов и индейцев, пиетистов и художников, наездниц и философов, – как будто руки и сердца со всего света тянутся сюда, в Ясную Поляну, все токи стекаются в этот центр. Мы справляемся с ворохом, читая вслух эти письма и разделяя их по указанию Льва Николаевича на такие, которые требуют ответа или отправки автограммы, если не карточки с автогрммой, и такие, которые не заслуживают ответа, как присланные без марок или с невозможными желаниями и требованиями. Понемногу куча убывает и наконец Лев Николаевич, встав и потирая себе руки, говорит с довольной, молодой улыбкой:

– «Ну, кончено, – достаточно на сегодня! А здорово ведь занялись – на харчи заработали!» И он смеется беспечно.

Нас зовут к чаю. Лев Николаевич пропадает на минуточку, а Гусев идет со мной в столовую. В большой, белой, трехсветной комнате накрыт длинный стол. Софья Андреевна с родственницей встают из-за рояля и садятся к левому концу стола, где стоит сыр, посредине стоит большая ваза с виноградом, на другом конце – мед в сотах и самовар, к нему присаживается экономка разливать чай. В левом углу стоит маленький стол с большой лампой, а вокруг него кресло Льва Николаевича и другие кресла; по стенам развешаны семейные портреты.

Вот появляется Лев Николаевич, садится за самоваром и придвигает к себе мед и какие-то две бутылочки, из которых подливает себе к чаю.

Я сажусь к середине белого стола. Александра Львовна сидит напротив и своими большими ясными глазами отца со скрытой улыбкой на полном лице испытующе смотрит на меня. Вышедший Гусев возвращается с Маковицким и они садятся между Александрой Львовной и графом. Но когда Маковицкий отлучается на мгновение, Софья Андреевна встает и садится на его место. Возвратившись, он садится по другую сторону Александры Львовны, а Софья Андреевна замечает немного остро:

– «Ах, кажется, я Вам помешала! Я всегда всем мешаю!»

– «Нисколько!» отвечает он.

Лев Николаевич спрашивает о движении вегетарианства в других странах, о моем переходе к этому учению. Софья Андреевна заявляет, что она ради единства стола стала вот уже третий год придерживаться того же режима, но не придает ему никакого значения.

– «Эка важность – еда! Не все ли равно, что есть?!»

Я отвечаю, что дело, пожалуй, не в пище, а в добывании ее. Софья Андреевна не возражает, но через некоторое время возвращается к своей мысли. Лев Николаевич вмешивается немного нетерпеливо, наставительно:

– «Ведь, кажется, им сказано уже» – он кивком указывает на меня – «что суть не в составе пищи, а в способе добывания ее! Что-то жарко, не открыть ли нам окно?» – прибавляет он.

Александра Львовна встает и распахивает окно и легкое, теплое дуновение ночного воздуха проносится по комнате.

– «Что за ночь!» восхищается Лев Николаевич, вдыхая свежую струю, – «летом такой не было»!

Разговор переходит к воспитанию детей и к анкете германских женщин по этому вопросу