ЖЕСТОКОСТИ - НЕТ!

Защита животных

Новости

 

МЯСОМОЛОЧНАЯ ИНДУСТРИЯ
Производство мяса и молока скрыто от глаз людей, поэтому многие считают, что перед смертью животные живут счастливо, но это представление не соответствует действительности. Они умирают медленно и мучительно, плачут и старадают, после нанесения смертельного разреза на артериях они бьются в судорогах и умирают. Также мясная индустрия разрушает места обитания многих биологических сообществ.


ЭКСПЕРИМЕНТЫ НА ЖИВОТНЫХ (ВИВИСЕКЦИЯ)
В исследовательских лабораториях мира ежегодно погибает несколько миллиардов животных. Они становятся объектом пыток в жестоких опытах. Делается это для медицинских и образовательных целей, а также для тестирования косметики. Но все эти, якобы благие цели, являются не более чем попыткой оправдать насилие. 
Посетите раздел кампании "За отмену вивисекции!" и "Остановите жестокость к животным в Хантингдоне" (SHAC)


КРОВАВАЯ ОДЕЖДА
Здравомыслящие люди предпочитают носить одежду из тех материалов, для которых не было убито ни одно живое существо. Тем не менее, иногда встречаются надевшие на себя шкуры, содранные с животных. До того, как стать шубой, норки, лисицы и хорьки просидели в тесных клетках с решетчатым полом и были убиты газом, ядом или высоким напряжением тока. Меховая индустрия причиняет серьезный ущерб природе. 
Посетите раздел "Кровавый бизнес Банка "Зенит"


ЖЕСТОКИЕ РАЗВЛЕЧЕНИЯ
То, что люди привыкли видеть на сцене цирка или дельфинария - это результат насилия и подавления воли свободолюбивых созданий. Варварское отношение к жизни также распространенно среди охотников. Некоторые жестокие люди наслаждаются пролитием крови животных во время корриды, собачьих и петушиных боев. Другие называют спортом насилие, совершаемое для проведения бегов с участием лошадей, собак и др. животных.

 

Поиск на сайте

Вегетарианское обозрение, Киев, 1910

стеснен. Благоговение ли это, или только робость и застенчивость на новом месте? Но вот я перед фасадом белого дома и его клумбами и ищу дверь. Подъезд, оказывается, с другой стороны. Я подхожу и стучусь. Дверь отворяется наконец на цепи и лакей спрашивает меня, кто я и чего желаю. Я называю свое имя и заявляю, что пришел к графу. Дверь растворяется после каких-то внутренних переговоров и меня впускают.

Наступил уже осенний вечер и в передней с библиотечными шкафами горит лампа. Я долго жду в напряженном настроении и начинаю сомневаться, уместно ли мое посещение. С лестницы-площадки спускается наконец Николай Николаевич Гусев и просит меня еще подождать, – Лев Николаевич читает какую-то книгу и непременно хочет ее сперва закончить, а потом уже принять меня. Мое волнение не прекращается. Выходит доктор Душан Петрович Маковицкий, зовет меня в свою комнату внизу и рассказывает мне о своей судьбе, приведшей его в Ясную Поляну и о здоровье Льва Николаевича. В самый разгар разговора входит Гусев и сообщает, что Лев Николаевич кончил книгу и зовет меня наверх. Я не могу сразу оборвать разговор и отвечаю доктору на его расспросы о моих делах, а Гусев делает мне досадно замечание, что я ведь пришел к графу, а он ждать не любит.

Не кончая, я раскланиваюсь и мы поднимаемся наверх. Я вхожу в рабочий кабинет, весь увешанный портретами и картинами и уставленный столами и книжными этажерками, а хозяин поднимается мне навстречу, великий, доброжелательный, приветливый, и тотчас опять садится, чтобы вытянуть на стуле свою больную ногу. По распоряжению врача он должен ее держать в горизонтальном положении. Как ласково смотрят его глаза из-под густо-нависших бровей, его бодрые, ясные, пытливые глаза. Прямо и просто глядят они, откровенные, добродушные, невинные, как глаза ребенка. Гусев уходит. А он спрашивает меня, сгорбившись, опираясь на локти, о моем житье-бытье, о моем семействе, о моих взглядах и намерениях, о моей земле.

– «Хорошо сделали, что бросили город и сели на землю! Продолжайте идти этой дорогой и не беспокойтесь, если Вы поступаете по совести! Она Вас оправдает – пусть другие говорят, что хотят! И детям так лучше. Привыкнут к работе, к настоящей простой жизни. Об образовании не заботьтесь, – всегда успеется. Да старшим оно легче дается. Учите их сами – Вы можете это сделать! А там посмотрите, что они скажут и хотят ли продолжать – теперь ведь они довольны!

Упреками родных не смущайтесь. Никто не обязан идти против своего убеждения. Но земли у Вас слишком много. На что Вам столько?»

– «Мне кажется, что слишком мало!»

– «Слишком много, говорю я Вам! Вон у крестьян 2-3 десятины».

– «Ну, где мне с крестьянами тягаться? Какие у них потребности?»

– «А Вы сократите свои, опроститесь».

Входит Софья Андреевна и он представляет ей меня. Окинув меня любознательным взглядом, она уходит и мы слышим скоро, как она играет на рояли в четыре руки с приехавшей соседкой, поклон которой она передала мужу. Но вот она возвращается и спрашивает, не сыграть ли еще что-нибудь, да из новых композиций.

– «А что вы сейчас играли?»

– «Из Генделя».

– «Ну, так, продолжайте, пожалуйста из него же, если есть еще что-нибудь!»

И Софья Андреевна уходит играть, чтобы через полчаса вернуться с предложением винограда, – который отклоняется до вечернего чая.

Гусев возвращается и участвует в разговоре. Вспоминаются разные друзья и посетители, разные сектанты и писатели писем, разные происшествия, встречи и столкновения, и тут заметно, что память иногда изменяет Льву Николаевичу, что он уже не может точно